Андре Моруа Олимпио, или Жизнь Виктора Гюго - страница 9



Большинство сотрудников "Французской Музы" стремились к обновлению поэзии, но отнюдь не хотели вмешиваться в ссору между романтизмом и классицизмом. Жюль де Рессегье выразил в весьма плоских стихах этот осторожный эклектизм:


У двух прекрасных школ, как у сестер,


Одна повадка, разная одежда.


Которая милей? Напрасный спор:


Величие в одной, в другой - надежда...


В чем же было тут дело? Какую действительность прикрывали слова романтизм и классицизм? Госпожа де Сталь делала тут два резких разграничения: "Литература, подражающая древним классикам, и та литература, которая своим рождением обязана духу средневековья; первая по самым своим истокам окрашена язычеством, а во второй - движущая сила и развитие исходят из глубоко духовной религии..." Если судить по этим определениям, то поэты "Французской Музы" близки были к романтизму. Они были христиане и трубадуры; предоставляли северным духам и вампирам место, которое некогда занимали нимфы и эвмениды; они читали Шиллера и в некоторой мере знали его (немного, так как мало кто из них владел немецким языком). Другие новаторы считали эту форму романтизма варварской и ретроградной. Ламартин говорил о "Музе": "Это бред, а не гениальность". Стендаль около 1823 года писал, что он боится той "немецкой галиматьи, которую многие называют романтической". Он писал - "романтичизм" (на итальянский лад) и хотел, чтобы возник свободолюбивый романтизм, романтизм писателей-прозаиков, влюбленных в правду. Он высмеивал "молодых людей, которые избрали себе жанр мечтательный, тайны души; хорошо упитанные, с хорошими доходами, они непрестанно воспевают страдания человеческие, радость смерти". Он называл их "мрачными дураками".


К спорам примешался шовинизм. "Вертер", - роман какого-то немецкого поэта", - писал в 1805 году в газете "Деба" критик Жофруа. Позднее Ф.-Б.Гофман издевался над "поклонниками германской Мельпомены". Противники "Французской Музы" из числа либералов упрекали ее в том, что она больше немецкая и английская, чем французская; что она предлагает мистицизм народу, который всегда видел в мистицизме лишь предмет для шуток; что она преподносит туманные оды нашей нации, которая по своему характеру склонна ко всему позитивному; что "Муза" всерьез толкует с читателем-философом о всяческих суевериях. Словом, дух XVIII века восстал против духа XIX века. Во Французской Академии, которая по самому уж возрасту своих членов зачастую идет против новшеств и которая в те времена защищала классицизм и философию, господин Оже, постоянный секретарь Академии, в своей речи, произнесенной на публичном ее заседании, метал громы и молнии против содружества Арсенала, называл его еретической сектой в литературе: "Эта секта создалась недавно и насчитывает еще мало открытых адептов; но они молоды и горячи; преданность и энергия заменяют им силу и численность..." Он призывал к порядку госпожу де Сталь за ее разграничение классицизма от романтизма, "которое неведомо для всех литератур, раскалывает их; проделывается такое разделение и в нашей литературе, которая о нем никогда и не подозревала...". Он упрекал романтиков в желании разрушить правила, на которых основаны французские поэзия и театр, и в том, что романтики ненавидят веселость и находят поэзию только в страданиях. Впрочем, их печаль чисто литературная, говорил Оже, не причиняющая никакого вреда их прекрасному здоровью. Короче говоря, романтизм не связан с реальной жизнью, это призрак, исчезающий, стоит только прикоснуться к нему.


Странно, что этот хулитель романтизма вскоре покончил с собой, как романтический Вертер, но ведь никто не мог предвидеть его самоубийства, и служителей "Французской Музы" смущали нападки Оже. "Наш великий Александр" лелеял честолюбивую мечту попасть в Академию, да и другой Александр - Гиро - тоже подумывал о доме на набережной Конти. Впрочем, они не считали себя романтиками и все меньше понимали, что означает это слово. "Столько раз давали определение романтизма, - говорил Эмиль Дешан, - что вопрос совсем запутался, и я уж не стану усиливать эту путаницу новыми разъяснениями..." Общим для всех этих молодых людей была защита таинственности, которую отвергали и даже презирали философы XVIII века, бунт против холодной поэзии времен Империи, стремление посвятить свое перо трону и алтарю. Было ли это романтизмом? Право же, заявлял Поль Валери, "невозможно задумываться серьезно над такими словами, как классицизм и романтизм: ведь нельзя ни напиться пьяным, ни утолить жажду этикетками бутылок...".


Если Академия хочет во что бы то ни стало разбить литературу на два лагеря, писал тогда в "Музе" Эмиль Дешан, "мы, со своей стороны, укажем среди писателей всех наций, которых за последние двадцать лет именовали романтиками, следующих лиц: Шатобриана, лорда Байрона, госпожу де Сталь, Шиллера, Монти, де Местра, Гете, Томаса Мура, Вальтера Скотта, аббата де Ламенне и т.д. и т.д.; после этих великих имен нам не подобает приводить имена более молодых писателей. В другом лагере (выбирая литературные имена в той же эпохе) мы увидим господ*** - оставляю пробел и предлагаю классицистам заполнить его; яснее сказать не могу. А затем пусть решит вопрос Европа или какой-нибудь ребенок".


Гюго, со своей стороны, ответил статьей "О лорде Байроне в связи с его смертью":


"Нельзя после гильотин Робеспьера писать мадригалы в духе Дора, и не в век Бонапарта можно продолжить Вольтера. Настоящая литература нашего времени, та литература, деятели которой подвергаются остракизму, подобно Аристиду... и в бурной атмосфере которой, несмотря на широкие и рассчитанные гонения против нас, расцветают все таланты, как иные цветы произрастают лишь в местах, овеваемых ветрами... эта литература не отличается мягкими и бесстыдными повадками музы, которая воспевала кардинала Дюбуа, льстила фаворитке Помпадур и оскорбляла память Жанны д'Арк... Она не порождала дикой оргии песен во славу кровавой резни... Ее воображение окрыляет вера. Она идет в ногу со своим временем, идет шагом твердым и размеренным. Она полна серьезности, ее голос мелодичен и звучен. Словом, она такова, какими должны быть чувства, общие для всей нации после великих бедствий, - чувства печали, гордости и веры в Бога".


В статье есть фраза: "Мы не можем сделать так, чтобы прошлое стало настоящим". Сказано прекрасно, однако "наш великий Александр" не сводил глаз с дворца Мазарини и боялся постоянного секретаря. "Мы едва осмеливаемся дышать при этом режиме литературного террора", - вздыхал Молодой Моралист (Эмиль Дешан). Гиро и Рессегье готовы были из солидарности с Тулузской академией прикрывать отступление Суме. Выход этой группы из кружка не убил бы "Французской Музы", если бы среди остальных членов содружества царило полное согласие. Но его не было. Статья о "Новых поэтических думах" Ламартина, не то что враждебная, но сдержанная, имела целью наказать старшего собрата за его отказ сотрудничать в "Музе". Он ответил весьма язвительным письмом к Гюго: "Каждый делает на сем свете свое дело, как умеет. Птицы поют, змеи шипят; не надо за это сердиться на них..." Неприятное назидание. Альфред де Виньи, страстный поклонник Ламартина, написал Гюго: "Какая гнусная вещь - литература! Возьмем хотя бы отзывы о поэзии Ламартина, которые я слышу вокруг. О нем всегда неправильно судили - то ставили его слишком высоко, то слишком низко. Говорят, вы отлучили его от церкви. Не могу этому поверить..." Суме писал Александру Гиро: "Ламартин - гигант, а вы - шалуны в литературе, и вы еще смеете его критиковать".


Второй повод к расколу. А кроме того, Шатобриан, который, будучи министром иностранных дел, поддерживал "Музу", где поэты воспевали его войну в Испании, вдруг провалился с треском - был смещен со своего поста 6 июня 1824 года. 15 июня "Французская Муза" затопила свое судно. "По мотивам высокого порядка, - писала Мари Нодье, - корабль вернули в гавань после блистательного залпа в честь великого писателя при его выходе из министерства..." В последнем номере журнала Гюго на прощание дал залп в честь Шатобриана:


Твои несчастья - славы пьедестал.


Когда судьба смеялась над тобой,


Ты возвышался над судьбой


И, падая с вершин, в лазурь взлетал


[Виктор Гюго, "Шатобриану" ("Оды и баллады")].


Двадцатого июля Александр Суме был избран во Французскую Академию. Итак, под ее купол вступил романтизм? Нет, скорее уж Суме отступил от романтизма.


Кто же Гюго? Классицист? Романтик? Публикуя в феврале 1824 года у книгоиздателя Давока "Новые оды и баллады", Виктор Гюго в предисловии к сборнику еще отказывается принять решение:


"Теперь в литературе, как и в государстве, существуют две партии, и война в поэзии, по-видимому, должна быть не менее ожесточенной, чем яростная социальная война. Два лагеря, кажется, больше жаждут сразиться, чем повести переговоры. Они упорно не желают найти общий язык: внутри своего стана они говорят приказами, а вне его издают клич войны. Но ведь так противникам столковаться невозможно. Меж двух боевых фронтов выступили благоразумные посредники, призывающие к примирению. Быть может, они окажутся первыми жертвами, но пусть будет так. Автор этой книги хочет занять место именно в их рядах. И прежде всего, желая придать некоторое достоинство беспристрастному обсуждению, которым ему хочется внести ясность в данный вопрос (больше для себя самого, чем для других), он решил отказаться от всяких условных терминов, которыми противники перебрасываются, как пустыми воздушными шарами, от знаков, не имеющих значения, от выражений, ничего не выражающих, от туманных слов, которые каждый понимает по-своему, сообразно своей ненависти или своим предрассудкам, и которые служат доказательствами только для тех, кто доказательств не имеет. Сам автор ведать не ведает, что такое классический жанр и жанр романтический... В литературе, как и во всем остальном, есть только хорошее и плохое, прекрасное и безобразное, истинное и ложное... Однако прекрасное у Шекспира столь же классично (если слово классично означает достойное изучения), как и прекрасное у Расина..." [Виктор Гюго. Предисловие к "Одам и балладам" издания 1824 г.]


Гюго восставал против той мысли, что революция в литературе является выражением политической революции 1789 года. Она была, утверждает молодой Гюго, ее результатом, а это большая разница. Мрачный и грозный ход событий, конечно, пробудил все, что было бессмертного и высокого в творчестве гениев. Но современная литература, произведения, созданные такими писателями, как госпожа де Сталь, Шатобриан, Ламенне, нисколько не принадлежат Революции, - "они предвосхищают монархический и религиозный дух того общества, которое, несомненно, возникнет среди множества обломков прошлого". Форма "Новых од и баллад" не более революционна (утверждал автор), чем его политические взгляды. "Всякое новшество, противоречащее природе нашей просодии и духу нашего языка, должно быть признано посягательством на самые основы хорошего вкуса..."


Сильный темперамент художников, неведомый для них самих, влияет на форму их произведений. Гюго как поэт уже освобождался от пут больше, чем он знал об этом как автор предисловия. В некоторых стихотворениях он дерзнул отказаться от перифраз, сорвал с дрессированной собаки ошейник эпитетов и назвал вещи своими именами. Еще слишком много у него муз и ангелов, слишком много возгласов: "Праведное небо! Что вижу... О небеса! Куда те воины идут!" И все же в стихах, как будто против его воли, проскальзывают воспоминания детства, правдивые пейзажи, прекрасные строки:


Я король-изгнанник, гордый, одинокий...


Разве здесь уже не слышится Бодлер?


Вот уж ты явился взгляду,


Сыплешь блесток мириады,


И небесною отрадой


Песня крыл твоих звенит


[Виктор Гюго, "К Трильби" ("Оды и баллады")].


А здесь, разве вы не слышите Валери? Гюго предчувствует также ту роль, которую иным людям предназначено играть в мире:


Поэту чужд покой


Он утешает род людской,


Рабов, снедаемых тоской...


[Виктор Гюго, "Поэт в Революции" ("Оды и баллады")]


Нет ничего труднее, как написать без лишних или неточных слов короткое стихотворение, в котором смысл должен быть тесно связан с ритмом. В двадцать два года Гюго делал это с царственной легкостью. Но он был неведомо для себя романтиком, и присяжный критик "Журналь де Деба", "старая лисица Гофман", грубый и ворчливый сын Лотарингии, писавший в молодости вольные стишки в подражание классикам, разоблачил его. Он упрекнул поэта за то, что у него отвлеченные идеи сочетаются с реальными образами. "Писатели античности, - неосторожно заявил он, - не давали бы какому-нибудь божеству в качестве облачения тайну". Однако он имел дело с человеком, который лучше его знал античную и классическую литературу, Гюго задал ему хорошую взбучку.


Письмо Гюго к Гофману, опубликованное (в силу права на ответ) в газете "Журналь де Деба":


"Я не стану утверждать, что это выражение буквально взято из Библии. Библия несколько романтична, не правда ли? Но я спрошу вас, чем это выражение кажется вам порочным? Дело в том, скажете вы, что у меня отвлеченное понятие, тайна, непосредственно сочетается с реальным образом - облачением. Ну что ж, сударь, такого рода сочетание слов, которое кажется вам романтическим, встречается на каждом шагу и у "писателей античного мира", и у "великих современных писателей".


...За отсутствием места, я хочу привести только самые убедительные примеры. Вы утверждаете, что классики, стремившиеся никогда не соединять отвлеченные понятия с реальностями, не дали бы какому-нибудь Божеству тайну в качестве облачения; но, сударь, они дали в качестве основы престола Божия - СПРАВЕДЛИВОСТЬ и ИСТИНУ (Ж.-Б.Руссо. Ода XI, кн. 1), следовательно, вещественному образу - престол дали опору из двух отвлеченных понятий - справедливость и истина. Вот еще примеры: Гораций сказал в оде XXIX, кн. III: "VIRTUTE me involo mea (я облекаюсь в свою ДОБЛЕСТЬ)". Жан-Батист Руссо сказал (кн. IV, ода X); "Так в высшую заслугу людям ставят порок, ИЗЯЩНЫМ облачением смягченный..." Ну и вот, сударь, раз Гораций делает из ДОБЛЕСТИ облачение, а Руссо то же делает с ИЗЯЩЕСТВОМ, разве не употребляем мы ту же самую фигуру, применяя ее к слову ТАЙНА, столь же отвлеченному, как изящество и доблесть?..


Итак, я имел честь доказать вам, что выражения, в которых вы усматриваете всю суть романтизма, по меньшей мере столь же часто употреблялись классиками античной и современной литературы, как и писателями наших дней, а поскольку в этих выражениях вы усматривали различие между двумя литературными жанрами, то оно рушится само собой; из этого следует, сообразно вашей системе, что нет никакой реальной разницы между этими жанрами, раз единственная, признаваемая вами разница - разница в стиле, совсем исчезла. Позвольте поблагодарить вас за такой результат..."


Нельзя не восхититься твердостью тона в этом письме, эрудицией и решительностью автора. Мастерство не декретируется, оно властно заявляет о себе.


^ 3. БЛУА, РЕЙМС, ШАМОНИКС


Прекрасные творения - суть дщери своей


формы, рождающейся прежде, чем они.


Поль Валери


Финансовые дела семейства Гюго улучшились. За право выпускать в течение двух лет "Новые оды" книгоиздатель Лавока платил автору две тысячи франков. Генерал ежемесячно посылал сыну небольшую сумму, и Виктор, получивший теперь два королевских пособия, просил отца, чтобы тот, помогая ему, "прежде всего думал о собственном своем благополучии". Молодые супруги смогли в 1824 году снять небольшую квартирку в доме N_90 по улице Вожирар, над мастерской столяра, и платить за нее шестьсот двадцать пять франков в год. Там у них и родилась 28 августа дочь Леопольдина. "Наша Дидина просто прелесть. Походит она на мать, походит и на дедушку..." Крестной матерью записали генеральшу графиню Гюго. Конечно, это был дипломатический ход.


Улица Вожирар стала местом сбора многих молодых писателей. Семейство Гюго они считали образцовым. В их спокойном жилище, всецело посвященном труду, госпожа Гюго разливала сияние своей красоты. "Оды" казались "Сенаклю" - так именовалось это содружество - сладостными и торжественными отзвуками этой "чистой и уединенной жизни".


Гюго - Альфреду де Виньи:


"Сижу дома, где мне так хорошо, где я баюкаю свою дочку, где всегда со мною моя жена - мой ангел..."


Он хотел быть "первым в супружестве", в отцовских радостях и в поэзии. Друзья остались ему верны. Альфред де Виньи, служивший в Олоронском гарнизоне, сперва возмущался закрытием "Французской Музы": "Ничего не понимаю в том, что мне пишут, дорогой друг, но из моей горной глуши мне кажется, что мы делаем глупость. Как! "Муза" прекратит существование, когда она стала силой?.. Спасите ее любой ценой... Отступиться от нее было бы просто подло..." Он возмущался, что Александра Суме прельщает "ветхое кресло" академика. Но Олорон далеко от Парижа и, когда поэт-офицер писал это письмо, "Французская Муза" уже умерла, а Суме стал "бессмертным". Это не затронуло дружбы, соединявшей Гюго и де Виньи: "Оставим другим эти мелкие слабости и ребяческие страхи. Любите меня и пишите мне, вот и будет хорошо. Альфред..."


Иногда на улицу Вожирар приходил к обеду Ламартин, он был тут старше всех, облик имел гордый, благородный и надменный. Он выставил свою кандидатуру во Французскую Академию и страдал из-за этого.


Ламартин - Гюго, 6 ноября 1824 года:


"В среду приду к вам обедать, дорогой Гюго. Но, пожалуйста, не приглашайте Суме. Вы и представить себе не можете, до чего гнусно третируют нас, кандидатов, господа, получившие право избирать; я негодую, я возмущен. Хорошо знаю, что господин Суме им не сообщник, но и он, и другие становятся их орудием. Будем жить вдали от них, и если вы, после того как эта история кончится, когда-нибудь снова увидите мое имя среди кандидатов в Академию, можете сказать, что я потерял голову, и сердце..."


Ламартин обожал молодое семейство Гюго. В письме от 23 декабря 1824 года он говорит: "Вы не делали глупостей в своей жизни, а моя жизнь до двадцати семи лет была соткана из ошибок и распущенности... У вас сердце, достойное золотого века, а жена ваша - женщина из рая земного. При таких обстоятельствах еще можно жить в наш железный век..." Летом, когда Ламартин жил в Сен-Пуане, поэты переписывались. Виктору Гюго, защищавшему грамматику, Ламартин отвечал: "Грамматика подавляет поэзию. Грамматика не для нас писана..." Разница была в том, что Гюго прекрасно знал грамматику. Это дружбе не мешало, и Ламартин прислал Гюго стихотворное приглашение в Сен-Пуан:


Не грустно ли певцу томиться


В людской толпе? К нам поспеши.


Ведь место вольной певчей птице


Среди полей, в лесной глуши!


Из-за болезни Эжена генерал Гюго задержался в Париже, и это привело не только к родственному, но и к духовному сближению Виктора Гюго с отцом. Когда-то торжествующий и суровый отец вызывал у его детей враждебные чувства, но отец, уволенный в отставку, искавший опоры у сына, уже ставшего знаменитым поэтом, внушал им снисходительное к себе отношение, жалость, а также и гордость его былыми воинскими подвигами - Адель и Виктор любили слушать рассказы о них.


Оставь, о мой отец, твой страннический посох!


О бурях боевых, о гибельных утесах,


Встречавших твой корабль, поведай в тихий час


В кругу семьи своей. Ты кончил труд походный.


Ты завещал сынам свой подвиг благородный,


И нет наследия прекраснее для нас!


[Виктор Гюго, "Моему отцу" ("Оды и баллады")]


А через своего отца, которого сын теперь лучше знал и больше любил, он чувствовал себя ближе к Наполеону. При жизни Наполеон был "тираном", ненавистным для матери Виктора Гюго. После трагедии на острове Святой Елены он стал преследуемым героем, и в глубине души Гюго чувствовал, что французскому поэту приличнее воспевать тех, кто "сражался под Фридляндом и пал у Риволи", чем осыпать цветами заказных од мелькающие фигуры королевской семьи.


Французы! Отберем похищенную славу!


Вам подвиги его принадлежат по праву,


Довольно хор похвал о нем одном гремел!


Он вами вознесен, но ваших молний сила


Какому бы орлу весь мир не покорила


И кто б не стал велик с вершины ваших дел!


[Виктор Гюго, "Моему отцу" ("Оды и баллады")]


Когда Шатобриан был министром, Виктор Гюго надеялся возвести отца "на вершину воинских почестей", но в пору своего могущества Шатобриан стал недоступным сановником.


Виктор Гюго - генералу Гюго, 27 июля 1824 года:


"Если мой знаменитый друг вернется на свой пост, наши шансы утроятся. Мои отношения с ним стали гораздо ближе со времени его опалы; а когда он был в милости, дружба наша очень остыла..."


29 июля 1824 года:


"Дорогой наш Эжен все в том же положении, бедняжка. Никакого сдвига! Полная безнадежность..."


Отношения с бывшей графиней де Салькано улучшились:


"Поблагодари, пожалуйста, свою жену за ее деликатное внимание ко мне она сердечно поздравила меня с днем рождения. Не могу и передать, как я и моя Адель были тронуты. Поблагодари ее еще за обещанную присылку масла, оно будет нам очень полезно нынешней зимой..."


Генерал Гюго, радуясь необонапартизму своего сына, настаивал, чтобы тот приехал со всем семейством погостить в Блуа. Прежде это было невозможно из-за двух тяжелых беременностей Адели. Наконец в апреле 1825 года они предприняли это путешествие. Виктор Гюго, который, несмотря на смерть Людовика XVIII, по-прежнему был в милости двора, получил от директора почтового ведомства карету и поехал в ней с женой и маленькой дочкой. В Блуа на почтовой станции их встретил генерал Гюго с широкой улыбкой на багровом лице, чрезвычайно довольный, что может показать сыну и снохе свой красивый, прочный и просторный "белокаменный дом... с шиферной крышей"; еще больше он был счастлив, когда, вскоре после приезда, сын получил письмо от виконта де Ларошфуко, "уполномоченного ведать изящными искусствами, их сношениями с королевским домом". В этом письме сообщалось, что Карл Х "милостиво соизволил" произвести в кавалеры ордена Почетного легиона господ Гюго и Ламартина. На самом-то деле оба они ходатайствовали об этом ордене. Его величество весьма любезно выразил свое огорчение по поводу забвения, в коем пребывают деятели литературы, чем они по праву должны быть удивлены. Король пригласил молодого поэта на свою коронацию. Легко себе представить, как счастлив был отец, увидев дорогой ему орден Почетного легиона на груди своего двадцатитрехлетнего сына.

3195527139123445.html
3195681387289324.html
3195927001716916.html
3196044023567774.html
3196139342831324.html